Мой лес

Леса бывают разные. Этот, казалось бы, уже и не лес вовсе. Город туго опоясал его дорогами, перемотал вдоль и поперек асфальтовыми тропами: по дорогам ходят троллейбусы, по тропам – люди с детьми и домашними животными. Вокруг дома. Лес – великан, но упакован в город. Лес в осаде и полон лазутчиков. Но он всё равно — лес. В нем царят растения. Царят из последних сил, из года в год демонстрируя окружающим домам свою хрупкую незыблемость. В самой своей сердцевине лес и вовсе преодолевает город – сотовый не ловит, тропинки куда-то деваются, в болоте можно увязнуть, белки пугливы, ворОн заменяют вОроны, количество мелких птах не поддаётся счёту.

На ближних подступах к лесу — тополя: тонкие и блеклые, как осины. Их стволы изогнуты плавными дугами, все в одну сторону, словно причесаны. Это всё от юго-западного ветра. Здесь, посреди континента, он столь же постоянен, как какие-нибудь муссоны на тропических побережьях. За тополями – городская дорога, путепровод, он круто огибает северо-восточный угол леса. За дорогой — неровная, тонкая прослойка берез, разорванная в нескольких местах кустами боярышника и еще какими-то полудеревьями, названия которых я не знаю, а дальше — уже сам лес: плотная стена рыжих стволов под гигантской зеленой кроной. 680 гектаров корабельных сосен. Сосновый бор. Черняевский лес.

.

***

Мой лес простирается, как море — моё сочинённое море: большое, тёмно-зелёное и живое. Море прекрасных величественных деревьев посреди застывшего в бетоне миллионного города, забитого под завязку хмурыми людьми и неживыми с самого своего рождения механизмами.

Лес для меня – запасное доказательство жизни (когда совсем уж мочи нет смотреть, как угасает свет в глазах людей и в недрах институтов) и обыденная иллюстрация Простора и Величия. На экране моих окон бесконечность леса вечно соревнуется с бесконечностью неба. Лес небу изначально уступает, но его порыв к состязанию никогда не ослабевает (к сожалению, горизонт устроен несправедливо для леса – великая оптическая иллюзия горизонта ограничивает именно плоскую землю, но не многомерное небо).

Вот уже четверть века я развлекаюсь, описывая лес во всех его проявлениях. Типа: «Сегодня было первое летнее утро. Тяжелые холодные тучи ушли на восток. Лес под моими окнами ожил. Небо распахнулось. А в последние две недели, придавленный холодом и дождями, лес съёжился, замер. Тяжелые плотные облака не давали ему дышать, заморозки сковали корни его деревьев. Лес затаил дыхание и ждал. И вот прошлой ночью тучи ушли, за ними низом уползли и холода. Лес мой облегченно вздохнул, выпустил в небо своих птиц, расправил зелёные плечи» — милая сердцу, красивая выдуманная жизнь.

.

***

Лес открылся мне 27 лет назад, когда я впервые увидел его с высоты тридцати пяти метров – с высоты вороньего полёта, как потом выяснилось.

Я искал тогда квартиру, обязательно в новом доме, обязательно «97-ой серии» и обязательно как можно выше. Этот дом подходил по всем параметрам, а лес всего лишь в ста метрах через дорогу только добавлял ему преимуществ. К тому времени в доме на устраивающей меня высоте оставались только две не проданные квартиры: одна — на двенадцатом этаже, окнами на юг и восток, другая — на одиннадцатом, окнами на юг и на запад. Лес был под окнами юго-западной квартиры, с нее я и начал… в ней и остался.

Конечно, я знал этот лес и раньше, даже очень хорошо знал. В детстве, на протяжении почти всего «школьного возраста», я жил всего лишь в километре от леса. От первых лесных бастионов меня отделяла железная дорога и несколько домов – 10 минут по шоссе. Зимой мы изредка ходили в лес на лыжах, летом кормились в нём иргой и играли во что-то детское, во что, не помню. Лоси, забредавшие в городской лес, несколько раз доходили и до нашего дома, принося радость и беспокойство – всякий раз их приход завершался грустными историями о дорожно-транспортных происшествиях. Потом мы переехали подальше, но всё равно недалеко от леса. Потом — ещё дальше, но тоже не очень далеко. А ещё потом я двинулся в обратный путь — стал снова приближаться к лесу. Я не хотел этого — просто так получалось.

В 90-е годы я поочерёдно снимал квартиры в спальных микрорайонах, то с южной, то с северной стороны леса. Но живя у самых его границ, леса за соснами я не замечал, хотя и получал от него все положенные городскому человеку маленькие лесные удовольствия: утренний бег по исковерканным корнями тропинкам, влажная лесная свежесть, запах хвои, перепархивающие дрозды, мелькающее меж рыжих стволов юное утреннее солнце и тому подобное. На западной окраине леса я однажды обнаружил песчаные дюны, поросшие всё теми же соснами. Летом я выискивал в поросших пучками травы дюнах песчаные проплешины, аккуратно раскладывал себя на этом лично мне принадлежавшем кусочке лесного пляжа и загорал, читал толстые книги, как положено, грыз длинные стебли сочных лесных злаков. Но и тогда лес жил своей жизнью, а я — своей.

.

Однажды я совсем близко подкрался к лесу – он был прямо за гаражами, через дорогу – через Шоссе космонавтов. Хотя очередная съёмная квартира располагалась всего лишь на втором этаже, но из окон спальни лес все-таки был виден: за пыльной городской магистралью — плотный частокол долговязых сосен. Этот «лес за шоссе» был важной частью заоконного пейзажа, но именно пейзажа – он уже украшал, порождал эмоции, но по-прежнему существовал вне и помимо меня. Присутствие леса в непосредственной близости от места, где я ночевал и проводил выходные дни, вызывало интерес, но не беспокоило.

И только спустя ещё два года, с той непривычной высоты, на которую я взобрался в поисках квартиры, лес словно открылся мне. Встав перед большим окном совершенно голой квартиры, я вдруг УВИДЕЛ его и… обомлел. «Так не бывает!» — единственное, что я помню из того мгновенья. А лес не стал со мной церемонится, взял и представился в ответ на мой шок: утробным шёпотом молвил своё имя — непонятное, невоспроизводимое, но чудесно услышанное. Шутки кончились. Городской сосновый парк — место выгула собак, стал «моим лесом». «Моей прелестью», если вспомнить классика.

.

***

Сегодня мой лес — империя в упадке. Как всякую империю, лес со всех сторон окружают варвары. Они сильнее, в них больше жизни. Они топчутся на границах империи, совершают набеги, кусками отхватывают ее земли, их орды запрудили имперские дороги, медленно просачиваются в имперские города. Варвары могут многое. Они могут раздавить империю в одном своём неистовом порыве. Но пока не смеют. Имперский застой величественнее любых варварских порывов. В теле империи живет вечность, мотивы же варваров – сиюминутны. Уходящие в почву веков имперские корни пугают варваров, лишают их окончательной решимости. Но варваров теснят другие варвары, а уставшая от собственной вечности лесная империя так беспомощна и соблазнительна…